Роберт Кочарян проиграл не только в политической борьбе, но и в истории, поскольку не смог удержать победу как национальный капитал и превратил ее в государственный актив — Микаел Минасян

«Почему Роберт Кочарян не победил в 2021 году и не победит в 2026-м.

Это вовсе не пессимистичное утверждение, а реальность, имеющая чёткое и обоснованное объяснение и предысторию», — написал бывший посол Республики Армения при Святом Престоле Микаел Минасян.

«Начнём с предыстории.

Крупнейшее политическое поражение Роберта Кочаряна заключалось не в потере власти и не в том, что он не был переизбран, а в том, что он так и не стал "своим".

Роберт Кочарян был чужим. Это ощущение проявилось с самого начала его политической карьеры в Армении — с момента назначения премьер-министром. И оно не исчезло даже после того, как он стал президентом. Более того, это отчуждение было взаимным: он чувствовал себя чужим среди армян, а армяне воспринимали его с подчёркнутой дистанцией — как пришедшего извне.

Это явление имеет несколько объяснений. Прежде всего, нужно быть честными: мы, армяне, нередко склонны к преклонению перед иностранным, к его идеализации, но одновременно страдаем от внутринационального расизма. Особенно ярко это проявлялось в отношении армян из Арцаха и Баку. Интересно, что к армянам из Тбилиси, России или диаспоры отношение было значительно более мягким. Однако к армянам из Баку и Арцаха уровень терпимости был практически нулевым.

Ещё более болезненно то, что с разницей почти в 35 лет значительная часть армянского общества повторяет то же агрессивное отношение к беженцам: тогда — к армянам из Баку, сегодня — к насильственно переселённым из Арцаха. Времена, войны и власти менялись, но глубинный социальный рефлекс остался тем же: "они не свои".

С 1998 года у Роберта Кочаряна был исторический шанс смягчить это взаимное отчуждение. Но он его упустил — из-за своего характера, резкости, грубости, неспособности до конца понять Армению и армян, а также недостаточного владения родным языком. Он отвечал тем, кто насмехался над ним, взаимным презрением, а не интеграцией.

Сегодня трудно сказать, что было источником его внутренней агрессии — неприятие народа, презрение элит или комплекс собственной "чуждости". Но факт остаётся фактом: второй президент не только не преодолел это отчуждение, но и стал его воплощением. Народ не увидел своей вины и не признал собственных предубеждений, но в итоге отчуждённым оказалось не только отношение к главе государства, но и ко всему политическому наследию, с ним связанному — Карабахскому движению, победе в войне и её символам.

Большую роль сыграла и кадровая политика Кочаряна. В ключевых структурах государства, от таможни до силовых ведомств, он, как утверждается, назначал людей, которые не говорили на литературном армянском или говорили на диалектах, тем самым усиливая впечатление "чужой власти". Это сформировало у части общества ощущение не государственной системы, а "привнесённой группы".

То же произошло и с олигархией. Значительная часть бизнес-элиты независимой Армении происходила из Арцаха или русскоязычной среды, что облегчало их восприятие как "чужих". Социальная несправедливость приобрела региональное измерение: монополия стала не только экономическим, но и психологическим понятием. Люди стали думать не "нас грабят", а "чужие нас грабят".

Одним из идеологов этого политического и цивилизационного отчуждения стал и Левон Тер-Петросян. В одном из архивных видео он в шутку спрашивал Кочаряна: "Ты армянин или албанец, и знаешь ли ты "Отче наш"?" То, что могло быть сказано в шутку, общество восприняло буквально. Сегодня трудно сказать, сознательно ли он загонял Кочаряна в стереотипную ловушку, но факт в том, что второй президент не смог и, по сути, не захотел из неё выйти.

В результате Роберт Кочарян закрепился как "чужой", одновременно отчуждая всё, что было связано с Арцахом. Карабахское движение, которое было мечтой армянского поколения 1980-х, постепенно стало восприниматься как собственность узкой группы.

Победа перестала принадлежать народу. Её результаты тоже перестали принадлежать народу. Общество увидело, что бенефициарами победы стали конкретные люди — получившие власть, бизнес, монополии и неприкосновенность. И в этот момент Карабахское движение в общественном сознании стало восприниматься как "карабахский клан".

Этому определению политическую форму придал Левон Тер-Петросян в 2008 году, назвав действующую власть "татаро-монгольским игом". Это было не просто риторикой — он зафиксировал политически то, что уже давно созрело в общественном подсознании: власть не наша, власть чужая, власть пришла извне.

И на этом фоне Никол Пашинян был воспринят как "свой". Он мог быть "нашим" неумёхой, лжецом, предателем, революционером, спасителем или катастрофой — но "своим". В этом заключается самая большая трагедия: общество легче прощает катастрофу "своего", чем победу "чужого".

Когда Никол Пашинян заявляет о закрытии Карабахского движения, значительная часть общества слышит не то, что "закрывается Арцах", а то, что "закрывается карабахский клан". И если цена этого закрытия — Арцах, часть общества готова её принять, поскольку долгие годы ему внушалось, что Арцах — это символ чужой власти и несправедливости.

И это — самая страшная проблема: Арцах в массовом сознании оказался отделён от самого общества.

Это и есть самое тяжёлое наследие Роберта Кочаряна. Он проиграл не только политически — он проиграл в истории, потому что не смог сохранить победу как общенациональный капитал, превратив её в инструмент власти. А когда победа становится собственностью группы, поражение неизбежно становится общенациональным.

Сегодня армянское общество всё ещё живёт внутри этой травмы. И пока не будет осмыслен этот механизм, страна будет снова и снова воспроизводить те же политические циклы…»